Я и моё видение

Несколько слов о том, как я вижу. Фотография для меня — не о том, как вещи выглядят, а о том, что сквозь них проступает, и о состоянии того, кто смотрит. Это короткая карта того, во что я верю и что люблю.

Всё начинается со зрения. Главное в фотографии — не камера, а способность видеть необычное в обыкновенном мире вокруг. Этому нельзя просто научиться: оно приходит с опытом, с практикой — и с медленным взрослением души фотографа.

И увидеть деталь — не значит потерять целое. Крупный план работает тогда, когда выделяет малое, но не теряет связи с тем целым, частью которого остаётся. Фотографам эта мысль может быть в новинку, но мистикам она известна давно: божественное творение нельзя познать в отдельных деталях одним лишь рассудком.

Я редко ищу громкую радость. Радость примитивна и однообразна: счастливые, как у Толстого, все похожи друг на друга, а несчастные несчастны каждый по-своему. Радостью люди делятся легко, даже с незнакомцами; печаль оставляют себе. Минорные чувства куда интимнее, глубже и разнообразнее. Минор — не обязательно грусть, это отсутствие выраженной радости. Делить мир на мажор и минор, радость и печаль — ошибка: радость лишь одно из десятков базовых чувств, не более частое, чем, скажем, гнев или обида.

Творчеству нужно равновесие. Даниил Андреев писал:

Существует широко распространённое представление, будто материальная бедность общества отражается на его бедности духовной. И наоборот: материальное изобилие влечёт или обязано влечь за собой богатство духовное. Объективные исторические наблюдения этого тезиса не подтверждают. Лишь две степени материального достатка дурно отражаются на духовной деятельности: нищета и роскошь. Первая заставляет тратить все силы на борьбу за существование, вторая ведёт к погоне за умножением богатств или к пресыщению, к опустошённости, к заплыванию психики душевным жиром.

Иначе говоря, ключ к творчеству — умеренность и равновесие; по сути, это и есть основное учение буддизма.

Я люблю воду. Она помогает не только расслабиться, но и находить неожиданные решения для авторских проектов. Для этого я ныряю и остаюсь под водой почти до предела — до нехватки кислорода для мозга. В этот момент включается его стрессовый режим, и эти почти-галлюцинации выводят к ответам нелогичным, но живым.

Я часто медитирую. Медитация, в сущности, — это просто размышление о себе. Ей можно предаться когда угодно и где угодно, но лучше всего она удаётся в правильном месте и в правильный час. Королевский павильон — без сомнения, правильное место.

А что такое любовь? Быть может, лишь наши следы на песке дороги жизни. И даже когда океан обид и чувств смывает весь песок, что-то всё же остаётся — то, что однажды соединило две души навсегда.

Порой я чувствую себя бодлеровским чужестранцем:

— Скажи, загадочный человек, кого ты любишь больше, — отца, мать, сестру или брата?
— У меня нет ни отца, ни матери, ни сестры, ни брата.
— А друзей?
— Не понимаю, о чем вы: смысл ваших слов от меня ускользает.
— А родину?
— Не знаю, в каких широтах она лежит.
— Красоту?
— Я рад бы ее полюбить, будь она бессмертной богиней.
— Золото?
— Ненавижу его, как вы ненавидите Бога.
— Так что же ты любишь, несуразный чужак?
— Люблю облака… облака, плывущие там… далеко… далеко… сказочные облака!

Шарль Бодлер, «Парижский сплин»